У каждого, кто родился в военные годы, в чём-то схожая и вместе с тем уникальная история. Зачем вспоминать, ворошить больное? А было-то всё это совсем недавно, с нашими мамами, бабушками…
Вспоминать стоит, чтобы не повторилось. Вспоминать в благодарность.
Сегодня о своей судьбе рассказывает Нина Никитина, которая родилась в мае 1941-го.
- У мамы, Евдокии Фёдоровны, из шестерых детей четверо умерли, и вот родилась я. Самое яркое воспоминание мамы – как они с отцом, молодые и счастливые, идут по вечерней улице, над головой раскачиваются лампочки, и молодой отец то и дело поднимает вверх дочку, кружит свёрток с ней, а то вдруг замрёт над хлопающими глазами ребёнка – любуется.
Это как в фильмах: все бегут по своим делам, суетятся, встречаются, влюбляются… И вдруг короткое, как звук хлыста: «Война».
Вскоре отца, Алексея Васильевича, призвали на фронт. И всё. Ни письма, ни записочки, ни единого слова от него.
Значит, в первые же дни или месяцы он, скорее всего, попал в окружение где-нибудь под Москвой и погиб там. Так рассуждали родные.
Мама рассказывала: остались в селе (речь о Быковке Куйбышевской области) одни старики, бабы и дети – маленькие и подростки, кого не взяли на войну.
А июнь – месяц сенокосов. Мама – только что после родов. У тёти Поли (родственницы по отцу) тоже примерно в это время родился мальчик Витя.
Сено косить было некому, все, кто мог, брали косы, выходили на работу, метали скирды для корма коров.
Накошенного, все позже жаловались, хватило всего на полгода. Коровы исхудали, перестали доиться.
И людям есть было нечего.
Утром бригадир рано-рано стучал в окно: «Дуня, пора на работу!» А у Дуни, мамы моей, молока покормить маленькую дочку нет…
Что делать, шла в поле на работу, за трудодни. Что-что, а трудиться умела. Её, восьмилетнюю, в детстве отдали «в люди», в богатую семью, чтобы водилась с детьми, помогала по хозяйству. Закалка была.
У тёти Поли было три дочери и малыш-мальчишка. Так вот дочери водились с родным братом и со мной. А молодые матери выходили на работу, и вскоре тётя Поля убегала, чтобы бригадир не видел, покормить сына и меня – у неё было молоко, у мамы – нет.
А ещё клали в марлю ржаной хлеб и давали младенцам «подкрепиться».
Конечно, маленькие болели. Многие – часто, мучительно. Я заболела корью, из шестерых - одна. Мама рассказывала, что у меня было уже такое состояние, что не ела, не пила, глаза не открывались, вся почернела. При этом в жилье было холодно, как выжила – не знаю.
Всю войну было голодно. Хлеб и вода – за счастье. У порога – солома, чтобы грязь с ног мало-мало с улицы отряхнуть. На шестерых – одни валенки. А так хотелось на улицу – побегать, морозца вдохнуть, поиграть. Дети всегда остаются детьми!
Вой стоял в округе каждый день да через день. Зайдёт почтальон в дом – не иначе, похоронка. Все сбегались, выла не только вдова, все бабы. Но каждая мать ждала, что её сын придёт, каждая сестра ждала возвращения брата. А никто не приходил. Только всё тот же почтальон.
На столбах были закреплены громкоговорители, постоянно звучало: «Внимание, говорит Москва! Наши доблестные войска взяли такой-то город».
О Сталине мама рассуждала, что он был гениальным руководителем, его любили, если не сказать - обожали.
Мама приняла решение уехать от холода-голода и найти работу, где хотя бы будет еда. Так мы попали на курорт в город Серноводск. Туда отправляли раненых на лечение. Мама устроилась в столовую, там оставались объедки, которые доставались нам. Как же мне сейчас невыносимо смотреть, если кто-то выбрасывает хлеб…
Мама была очень красивой, позвал хороший человек замуж – согласилась.
Старший брат выучился на токаря в ФЗУ.
Мы объехали немало городов, потому что мамин второй муж работал в геологоразведочной фирме монтажником. Жили в Казахстане недолго, в землянке. Затем переехали в Татарстан, я уже училась в школе, здесь мы жили на квартире. Стало сытнее – нефтяников кормили хорошо. Помню, разогревали сало и макали в него картошку, это было царское блюдо, наслаждение.
После многочисленных переездов оказались в санатории «Красноярское Загорье». Жили в посёлке Тюльково, когда умер Сталин. Люди плакали в отчаянии, боялись, что снова будет война. Кинулись закупать спички, соль, крупу – кому что было доступно по доходам.
После войны мама уехала в Куйбышев, в поисках отца. В военкомате ответили, что он пропал без вести. Ещё ответили, мол, может, он в плену, может, в Германии. Неизвестно. Поэтому никаких пособий нам не начислили.
В 55-м году переехали в Абакан, по учёбе я отстала, боялась, что будут дразнить, но мама объяснила, что если буду хорошо учиться, всё будет хорошо. А стыдно – совсем не учиться. И я старалась.
Очень благодарна отчиму. Знаю: он хотел, чтобы называла его папой, а я не могла никак, язык не поворачивался.
Всю жизнь завидую людям, у которых есть папа и они легко произносят это слово, не задумываясь. Играют с отцом, спрашивают его совета, рассчитывают на него как на самого сильного, умелого. А у меня был будто ступор. Понимала, что это ведь не мой папка.
От непосильной работы он вскоре умер. Маму выручало то, что в детстве её научили всему – вязать, ткать. Она могла связать что угодно. Торговала вязаными вещами – носками, перчатками. На вырученное покупала муку, пекла хлеб. Отрезать корку было счастьем, а ещё – если её намочить водой и посыпать сахаром… Или другой вариант – натереть чесноком. Подружкам на улице обязательно давали «откусить». Так было заведено. Сегодня ты вынесешь кусок, завтра – кто-то другой, и поделится непременно.
Сегодня Нине Алексеевне, чудом выжившей в военные годы, за восемьдесят. Ценит мирную жизнь, радуется детям и внукам, их успехам, достижениям. Слёзы о былом – да, всегда близко. Но и радость от общения с родными никто не отменял. Вспоминая лихолетье сороковых, твердит: «Не допустите такого никогда!»
Марина КРЕМЛЯКОВА