Публикуем рассказ Веры Куракуловой, которую многие из вас знают как учителя 19-й школы. Сейчас она живёт в Красноярске, но душой - всегда в родном городе. Рассказ, который представляем вашему вниманию - победитель всероссийского конкурса короткого рассказа. Он издан в отдельной книге «Драма на трех страницах».
Деревня Стожки затерялась в сибирских таежных просторах у небольшой речки Кулички, что течет голубой лентой между небольшими лесными грядами, укрывающими ее со всех сторон от пронзительных сибирских ветров и стужи, оберегающими от чужого недоброго глаза.
Баба Маня родилась здесь и выросла, крестилась здесь, здесь замуж зашла, сына родила, здесь и умирать собирается. Одна она теперь на всем белом свете, одна-одинешенька, но не теряет силу духа, сноровку свою, бережет в сердце любовь к своей малой родине, к своим Стожкам.
Глазом не успела моргнуть, а уж и помирать пора. Узелок смертельный у нее давно готов. Лежит- полеживает на дне деревянного сундука, стоящего в хате. Заглянет в него баба Маня, переберет в нем вещички, кой-что заменит и скажет, подумав:
- Вместо штапельной кофты положу вот эту ситцевую в горошек. Скромненькая она, зато легкая и к телу приятная. В ней удобнее мне будет в вечную жизнь отправляться.
Походит-походит, и сунет в узел сразу две.
- В какой день хоронить -то будут, кто его знает. А вдруг холодно будет, тогда пусть эту штапельную наденут. Она теплее.
И не жалеет баба Маня ни о чем, на судьбу не жалуется, живет тихо, спокойно и размеренно, как и ее деревня, с каждым днем приближаясь к той черте, за которой только вечность.
По накаленной летним солнцем деревенской улице, поднимая за собой столб пыли, несется на велосипеде местный озорник белобрысый Минька.
Он мчится на всех парах к бабке Мане. Ему хочется первым сообщить ей эту новость.
Вытаращенные глаза, взъерошенные и выцветшие на солнце волосы, торчащие в разные стороны, словно початки разлохмаченной кукурузы, придают ему вид напуганного воробья. Веснушки на его раскрасневшемся лице, покрытом потом и пылью, делают его похожим на Чижика-пыжика. Мальчишка волнуется.
- Баба Маня! Баба Маня! Там, там ваша коза! - громко кричит он.
Резко затормозив, с юзом развернувшись у ворот, он лихо спрыгивает с велосипеда и влетает лбом в калитку.
- Бум-бум, - слышится громкий удар.
Ойкнув, сморщившись от боли, растерев ушибленный лоб грязными руками, мальчишка горланит:
- Баба Маня! Баба Маня!
Крик его похож на сирену полицейской машины.
Баба Маня выскочила из курятника, едва успев прикрыть дверь на защелку. Держа перед собой корзинку с яйцами, она скоро направилась в избу, пытаясь понять, что происходит. Не успела ступить и нескольких шагов, как под ноги к ней свалился Минька. Из всего, что он говорил, она сумела разобрать и понять только одно слово - коза, а оно, это слово, для бабы Мани было сейчас главным. Коза для женщины была и кормилицей, и поилицей, и собеседницей, и подружкой, и всем ее счастьем.
Круг общения бабы Мани сузился до козы Софы лет пять назад, когда осталась она одна-одинешенька на всем белом свете после ухода ее мужа Тимофея, с которым прожили они душа в душу без малого пятьдесят пять лет.
Всякое в их жизни было: любовь и ревность, обиды и прощения, болезни и радости. Ездили они в отпуск на юг к сыну, который в ту пору был еще жив и здоров, много беседовали и спорили, доказывая друг другу свою правоту.
Любимым выражением у ее Тимофея было «козья морда». Вставлял он его по поводу и без повода в свою речь, как присказку какую. Доставалось ему за эту козью морду от жены, ох, доставалось.
- Что ты с этой козьей мордой носишься, как дурень со ступой? Ты ж не дите малое! Неужели ничего другого сказать нельзя, а? - недовольно ворчала Мария, когда слышала от мужа это выражение.
А вот теперь, после ухода Тимофея, этих самых слов, этой козьей морды бабе Мане сильно не хватало. Оставшись одна, она сникла, потухла, будто свечка у образов. Дальше калитки выходила редко, старалась занять себя работой по дому, копошилась во дворе. Оставила себе из живности десяток курочек-несушек да петуха-топтуна. Одной ей и этого за глаза, зато не одна.
Нарушала границы своей вотчины затворница, выходя в деревенский магазин за самым необходимым. Мужики и старики с ней только здоровались, кивая головами, а женщины приставали с расспросами.
Маня уставала от внимания односельчан и старалась побыстрее доковылять до своей избы, переваливаясь из стороны в сторону, как уточка - с боку на бок, неся тяжелую холщовую сумку с покупками. Теперь она любила неспешность и тишину. Жила тихо и размеренно, как и ее деревня. Прыткости и забот в ее жизнь добавила Софа - ее новая жиличка.
- На тот свет торопиться не хочу. Понадоблюсь, так и отправят за мной старуху с косой. Подождет меня там и муженек, может, соскучится пуще, - говорила она с улыбкой соседке, которая иногда забегала к ней новости рассказать. - Пожить еще хочу. На кого ж я мою Софочку оставлю? Как ей без меня-то?
Прикипела Маня душой к Софе, жить без нее не могла. Ей сны рассказывала, песни пела, душу открывала. Стала Софа ей и подружкой, и заботушкой.
Чаще старушку теперь можно было видеть на лугу, за задами огородов вместе с козой, которая мирно паслась, поедая свежую траву, а баба Маня и тут себе дело находила: собирала целебные травы, землянику рвала и лесную клубнику - любимую ягоду ее покойного супруга, веники вязала, иногда тихонько напевала песни, что пелись когда-то за их хлебосольным столом.
Коза то слушала внимательно хозяйку, то бекала своим протяжным «бе-е-е», желая поддержать ту в этом порыве.
Привыкла баба Маня к козе. Хлопот и забот прибавилось, зато все свое: и молочко, и творожок, и сырок. Есть ей теперь, с кем словом обмолвиться, кому про жизнь рассказать, на здоровье пороптать, есть, на кого и прикрикнуть.
Купила свое сокровище она случайно. Пожалела козу, можно сказать, не дала пропасть. Бывшая хозяйка Софы обезножила, ходить перестала, а козу-то пасти надо. Людей не напроситься, а самой – не управиться. Живая ж скотинка, ей уход и забота нужны.
- Напиши, Маня, объявление да расклей по деревне на столбах. У магазина, у почты, на остановке можно. Пропиши там, что коза моя Манька продается, - вытирая слезы со щек своими натруженными руками, говорила соседка Сорочиха. - Жалко мне ее, а ходить совсем не могу. Чего ж над ней-то издеваться, продавать надо.
Подумала Мария и решила, что Маньку она себе заберет.
- Знаешь что, подруга, - сказала женщина соседке, - забрать-то заберу, только две Маньки на одном дворе - перебор вроде!
- Я ее Софой назову, сказала она. - Подружка у меня в молодости была. Ох, и бедовая! Упрямая, твердолобая, настырная и противная. Вылитая Манька твоя!
- Да хоть горшком назови! Теперь она твоя собственность, - ответила Сорочиха.
- Ну, козья морда, идем, Софа! – позвала Мария козу.
Коза Манька, услышав новое имя, навострила уши, уставила свои огромные на выкате зеленые глазищи на новую хозяйку и понять ничего не может: ее или кого другого зовут? Бекнула, мекнула, озираясь по сторонам, покрутила головой и, не переставая жевать, перебирая ножками, двинулась в сторону своего нового необжитого сарая во двор Марии.
- Софа, ешь капусту! Сама бы ела, да зубов уже нет, - говорила Мария, протягивая козе зеленые сочные листья, гладя ее по пушистым бокам.
- Софа, непоседа окаянная! Куда тебя черти несут? Пасись здесь! - говорила баба Маня, удерживая козу на веревке.
В минуты отдыха присаживалась Мария спиною к шероховатому стволу молодой березки, вытягивала ноги и, закрывая глаза, вспоминала жизнь свою, будто перелистывала старый альбом с пожелтевшими фотографиями. Иногда, разомлев в духоте жаркого дня, кемарила, прикрыв лицо от назойливых мух белым в мелкий цветочек старушечьим платком.
Местные ребятишки приглядывали за козой, за что старушка угощала их сладкими булками с повидлом и разными вкусностями.
Коза была ее умиротворением и радостью. Ее появление наполнило жизнь Марии новым смыслом и нужностью. Привыкнув друг к другу, они чуть расслабились. Баба Маня привязывала Софу на длинную веревку за огородами, а сама уходила управляться по хозяйству. Вот и сейчас коза была там, а баба Маня - тут.
Споткнувшись, мальчишка кубарем упал к ногам старушки именно в ту самую минуту, когда она выходила из курятника. От неожиданности женщина ойкнула, всплеснула руками, выронив корзину. Яйца, разбиваясь о Минькину голову, посыпались на него одно за другим.
- Ой, ой! - крикнула женщина, в страхе, отпрянув назад. - Окаянный! Ты чего это?
- Баба Маня! Баба Маня! Там ваша коза сдохла. Лежит и не двигается. - выпалил на одном дыхании Минька, сплевывая яичную скорлупу и брезгливо стряхивая с себя слизь белка, убирая с лица волосы, похожие теперь на петушиный гребень из пакли.
У бабы Мани дернулся глаз, безжизненно опустились руки, и она, заикаясь, проговорила:
- К-к-как это п-померла? К-к-когда?
- Там! - растерявшись, проговорил Минька. - Лежит и не дышит, ухом не шевелит. Мертвая она! Точно вам говорю. Вот увидите!
Мальчишка думал, что старушка сразу примется горевать и плакать, а вышло все наоборот.
Не прошло и секунды, а баба Маня сиганула с такой быстротой через двор к месту, где она привязала свою козочку, что буквально за два шага перегнала мальчишку и оказалась впереди бегущего Миньки. Ойкая и размахивая своим платком, слетевшим у нее с головы, она бежала рысью, как молодая.
- Софочка моя! Девочка моя, погоди, не умирай! – голосила старушка.
А когда уже подбегали они к березке, под которой любила спать коза Софа, то и Мария, и Минька застыли в изумлении: коза, как ни в чем не бывало, жевала траву, махала хвостом, лениво прохаживаясь по поляне. Она устало выкатила свои круглые глаза на подбегающих запыхавшихся людей и с видом, будто это ее совершенно не касается, продолжила щипать траву.
Переводя дух, хватаясь за сердце, баба Маня обратила свой взгляд на оторопевшего и застывшего, как изваяние, Миньку. Тот стоял как вкопанный и, раскрыв от удивления рот, часто моргая глазами, смотрел на ожившую козу.
- Она ж дохлая была. Я ее прутом трогал, - оправдывался ничего не понимающий Минька.
- Сдохла говоришь, а она живая! - радостно выговорила старушка, жадно хватая воздух, трясясь всем телом. На бледном лице ее появилась непроизвольная довольная улыбка блаженства и радости. - Слава Богу! Жива моя красавица!
- Фу, ты! Козья морда! - фыркнул недовольный парнишка, грозя козе кулачищем. - Чтоб ты сдохла!