Предлагаем вашему вниманию рассказ жителя Пригорска
Леонида РОМАШКО, нашего старейшего, очень мудрого автора, произведения которого, в основном – словно зарисовки с натуры. Ценны рассказы тем, что повествуют о земляках, в том числе – о черногорцах.
Гордей и Снегурочка
Быль
Раз в году летом, так уж случается, я с семьей бываю на нашем деревенском погосте. Высокие, стройные березы раскинули пышные кроны над крестами и памятниками усопших, когда-то гостивших на этом свете, а теперь обретших здесь вечный покой. Посетив могилы родителей, родственников, мы всегда отправляемся на неухоженную могилку Гордея Ивановича Воробьева. Холмик огорожен большой оградкой, рассчитанной еще на одно место, предназначавшееся его жене, но прах бабушки Фроси покоится далеко от этого кладбища.
«Жизнь прожить – не лапоть сплесть», - любил повторять Гордей Иванович. Старость его в том восьмидесятом году почти не пригнула, ходил он по улице прямо и гордо, вот только шаг стал короче, но палку в руки не брал. Руки у него были большие и крепкие, своей пятерней он почти полностью захватывал наш сибирский арбуз.
Жена его, Ефросинья Дмитриевна, своей седой головой едва доставала ему до плеча. Она была сухонькой и подвижной старушкой, природа подарила ей удивительной синевы глаза, в них всегда хотелось смотреть, как после долгого ненастья смотришь в синее безоблачное небо. Наверное, за это муж и называл ее всю жизнь Снегурочкой. Бывая у них дома (мы были соседями), я с восхищением смотрел на ее портрет, висевший на стене, и сожалел, что не было в то время цветной фотографии: какой красавицей при современном мастерстве фотографов выглядела бы юная Фрося.
Прожили они вместе более пятидесяти лет. Старшая дочь Елизавета жила в Курагино, а сын – в Черногорске. Изредка и дочь, и сын приезжали всем семейством, помогали по хозяйству, а потом отбывали с тугими кошельками и сумками. Но настало время, когда Ефросинии Дмитриевне стало невмоготу доить корову, держать гусей. Стала болеть голова, поднялось давление. Видя такое дело, Гордей Дмитриевич сказал: «Что копили, того не заберем, а чем не пеклись, то с собой понесем. Хватит жилы рвать, порося да десяток курей нам хватит».
Расстроилась до слез Ефросиния Дмитриевна, когда чужие люди свели со двора буренку.
- Не переживай, Снегурочка, спать теперь вволю будешь, - успокаивал Гордей Иванович, но у самого потухли глаза, он с тоской смотрел на литовки, висевшие под навесом.
- Спокойной ночи, спать до полночи, вытащив очи, - сердито ответила она.
Однажды майским вечером случилась беда. Появившийся сам не свой у нас во дворе Гордей Иванович попросил мою жену посмотреть: что-то с его Снегурочкой нехорошо. Вызвали медика. Оказалось, инсульт. Отправили ее в районную больницу, а оттуда парализованную мать забрала к себе в Курагино Елизавета, обещавшая осенью забрать и отца.
И такая тоска навалилась на Гордея Ивановича, что и жизнь не в радость стала. Можно было видеть, как только выглянет солнышко, он уже сидит на лавочке у дома, с прохожими словами перебрасывается, потом пойдет в свой пустой дом. Сделает нехитрую работу, а дальше одна маета.
Как-то слышу, убираясь по хозяйству, зовет он меня к себе. Прихожу – березовым листом пахнет, веники вяжет.
- Веники вяжу, а кому париться – неизвестно… Жить-то надейся, а умирать готовься. Садись вот на чурку, по чарке выпьем, сегодня у нас со Снегурочкой полста три года со свадьбы.
Мы выпили по доброй кружке крепкой вишневой настойки, потом еще. Синеватые глаза его повлажнели, в лице я уловил даже какое-то сходство с женой. Верно, пожалуй, говорят, что муж и жена, прожившие долгую жизнь, становятся похожими друг на друга.
- Гадко у меня на душе, как в пустом сусеке: одна мякина да мышиный помет. Мне надо сначала помереть, жизнь меня крепко побила… Перед войной накупил я в лавке подарков ребятишкам и Снегурочке платье василькового цвета, вышел на крыльцо, а там свиньи здоровенные бродят. Я от полноты души и брякнул: «Вот свиньи так свиньи, самого Сталина прокатить можно!» Говори, да назад оглядывайся. Жили мы справно, а на чужое добро и глаза разгораются. Кто-то и стуканул. Не успели мы со Снегурочкой проснуться, как в дверь заколотили… Увезли меня в края далекие, и оказался перед выбором: когда-либо с волками выть либо съедену быть. Потом война началась, я на фронт просился, лишь в сорок третьем в штрафбат определили. Я даже Снегурочке письмо отправить не успел, как в первом же бою шарахнуло. И ослеп, и оглох, лежнем лежал, не знаю даже, как и в город Томск в госпиталь привезли. На наше счастье туда поступил земляк Прохор Русин, царство ему небесное, он и вызвал Снегурочку. Вот она меня спасла.
Открыл я очи, кругом меня неясный желтый свет, луна, видно, в палате купалась, а рядом сидит Снегурочка. Ну, думаю, на том свете я. А почему она здесь? Ей ребятишек растить надо. Язык, как бревно, но промычал что-то. Как обхватила меня за шею руками, слезы соленые мой рот оросили, а мне они слаще меда показались. – Гордей Иванович как-то хорошо-хорошо улыбнулся, затем, проведя своей огромной ладонью по покрасневшему лицу, заросшему седой щетиной, сказал:
- Чую, смерть стоит у меня в изголовье, была бы Снегурочка, так еще и пожилось бы: две головни и в поле дымятся, а одна и в печи гаснет. Пусть хоронят меня здесь и Снегурочку сюда привезут.
Чтоб отвлечь его от мрачных мыслей, я спросил:
- А дальше в госпитале что случилось?
- С той ночи я пошел на поправку. Снегурочке справку для колхозу дали, что санитаркой работала, а меня комиссовали…
Через неделю Гордея не стало. Не увидев ранним утром его, привычно сидящим на лавочке, я пошел во двор. Он лежал под навесом, на деревянном топчане. Глаза были открыты, но пустые и холодные, хотя тело еще не остыло. Не провожала в последний путь своего Гордея Ефросиния Дмитриевна, ей не сказали, что умер, но, по словам дочери, часа в четыре утра в этот день она умоляюще просила ее ехать к отцу в деревню, синие глаза были полны слез.
Скоро мы узнали и о кончине Снегурочки, но почему-то ее не положили рядом с мужем, не знаю, хотя говорили, что у Ивана с Елизаветой еще при жизни матери началась тяжба из-за дома.
Ни репрессии, ни война не смогли разлучить любящие сердца двух простых людей, но вот дети, их родная кровиночка, оставили родителей лежать в сырой земле вдалеке друг от друга.
Леонид РОМАШКО